– Микарай!.. Давай, брат,...
28.08.2008 | Комментарии отключены
– Микарай!.. Давай, брат, давай!
– Паня, а ну, быстрей, быстрей! Проворней, Паня!
– Да кому ты орешь? Он ить не слышит ни черта! Ты бы сам поживей ворочал лопатками, чем других подгонять!.. Ишь какой коман-дёр отыскался!..
За возведением плотины наблюдал арендатор Кауфман, своею горбоносостью и преогромным ростом, а также черными, навыкате, глазами сильно напоминавший «вэлыкого прарапа» Муратова, с которым, кстати сказать, через посредство моего отца быстро сошелся. Завидя его, монастырские и панциревские мужики оживлялись, ускоряли свое муравьиное «шевеление», и кто-нибудь из них, осклабясь, непременно запевал:
Отчего же дело стало?
С обеих сторон дружно подхватывали:
Нам хозяин не дал сала!
И, подняв на плечи сразу несколько бревен, мужики ревели:
Запевала, освобожденный на такой случай, на ходу сочинял припевки, вставляя в них либо имена, либо (что чаще) прозвища односельчан. Завидя, например, Ивана Денисова, прозванного почему-то Куцым, словно бы все остальные были с хвостами, во всю глотку заводил:
Как у Куцева у Вани…
Артель тут же досочиняла дружным ревом:
…бабы хвостик оторвали!
И опять:
Эх, дубинушка, ухнем!
Эх, зеленая, сама пошла,
сама пошла!
Да ухнем!
Сочинитель, пока звучал этот будоражащий, веселящий душу припев, выбирал озорными, плутовскими очами своими очередную жертву и, сделав малый передых, заводил снова:
Как у Катьки у Дубовки…
И, поскольку вторую строчку работающим трудно было угадать, запевала выкрикивал ее сам:
…обносилися обновки!
Большущая баба по прозвищу Катька Дубовка, круглая и рябая, удивительно похожая на дыню известного сорта, проходила, на свою беду, в это время мимо плотины и, услышав припевку, начинала под хохот и улюлюканье мужиков оглядывать всю себя, одергивать юбку, кофту, поправлять платок. Запевала же, а им чаще всего был мой отец, «выдавал» новый стих:
Гришка Жучкин при народе обо…ся на подводе!
Пушечный залп хохота оглашал берега реки и, удалясь, уступал место «Дубинушке».
Больнее всех доставалось тем, кто не понимал шуток, кто не мог ответить на них еще более ядреной шуткой над самим же собой, то есть единственным, чем только и можно остановить насмешника, в данном случае моего папаньку. Григорий Жуков не знал всего этого, а потому и попал в ядовитую строку доморощенного сочинителя. Он не нашел ничего лучшего, как запустить в секретаря булыжником, подобранным в насыпном песке. Батя мой ловко увернулся и, побледнев чуток от просвистевшего у самого уха снаряда, переключился на другого мужика. Следующей жертвой оказался дядя Иван Морозов, устроивший для себя перекур задолго до общего:
Кто не видывал болвана,
поглядите на Ивана!
Мужики отвечали «Дубинушкой», хохотали, веселые, незлобивые матюки сами собой срывались с их уст, и белая кость крепких молодых зубов вспыхивала под лучами солнца. Над мокрыми от пота холщовыми рубашками курился пар, густая волос ня на голове и бороде лоснилась от влаги, разгоряченные мышцы рук, плеч и ног упруго бугрились, требуя работы, не чувствуя тяжести. Иной сам просил:
– Миколай Михалыч, про меня сочинил бы что-нито!
Николай Михайлович не скупился – немедленно отвечал на такую просьбу:
У Ефремова Федота ни хрена нейдет работа!
Подкрепив двустишье «Дубинушкой», мужики подтрунивали над Федоткой:
– Что? Напросился, дурень?.. Так тебе и надо!
А работа у этого мужичка действительно не очень ладилась: с ленцой был Федотка, он и попался на язык запевалы в момент, когда подсаживался к Ивану Морозову, чтобы погрузить свою пятерню в чужой кисет, передохнуть малость, а заодно и сэкономить «золотую жилку», как он называл махорку собственного изделия.
| ← – Отцу своему, дедушке | Наступало время, когда → |